“
«Станиславский был человеком малодисциплинированным и воспитанным в доме, в котором каждый делал то, что хотел. Это был очень хороший дом — добрый, щедрый, веселый, прелестный. Жизнь в нем не требовала по своей благородной природе никакой дисциплины. Тут в любую минуту готовы были что-то хорошее сделать. Сыграть на сцене в том числе. Не прежде всего, а именно в том числе. «Хотите, мы вам сыграем водевиль?» Гости обычно отвечали: «Хотим!» Поскольку ты задаешь этот вопрос, ибо сам в эту минуту хочешь сыграть, все прекрасно.
[…]
Очень сложным оказывается момент, когда Станиславский становится актером — сначала полупрофессиональным (в Обществе искусства и литературы), а потом профессиональным. В Обществе продают билеты, там назначают спектакли, значит, в этот вечер точно надо играть. Тут, как порядочный человек, КС начинает чувствовать ответственность. Он ведь принадлежал к купеческой семье, в которой очень гордились, что за всю историю существования фирмы не было ни одного опротестованного векселя.
[…]
А проданный билет — это как вексель. Он не должен быть опротестован.
Дальше начались мучения КС, потому что не каждый вечер хотелось играть. И тогда зал, который полон держателей векселей, становится страшной черной ямой.
[…]
Вот это ощущение запертости в театре, черной ямы, которая одновременно яма, полная держателей векселей, и яма, куда уходит вся твоя жизнь и которая поглотит все, что ты делаешь, начинает преследовать этого замечательного, легкого красавца, дивно ездящего верхом, дивно владеющего своим телом, всю его жизнь. Начинаются мучительные, дикие перегрузки. Как спастись от этой ямы? Как вернуться к тому состоянию, когда ты играл замечательно, дышал всеми оттенками чувств?
И тогда КС пытается выработать некие приспособления…
…систему способов, приемов, освобождающих его от страха перед пустой ямой, помогающих вернуть то блаженное состояние, в котором ты можешь спросить: хотите, мы вам сыграем водевиль? Когда ты готов сыграть и этот самый водевиль, и трагедию, станцевать на сцене гопака, помолчать так, что это всех захватит. Система — это попытка понять, как актер, что бы он ни делал на сцене, может испытать на ней творческую радость.
[…]
Это опыт поразительного актера, дивного человека, на который налипло такое количество отвратительных, глупых, пустых людей, лезущих в истолкователи системы. Да не нужны тут истолкователи. Это ведь просто попытка объяснить, как я, Станиславский, пытаюсь справиться со своим мучением.
[…]
— Я к тому, что если есть некие рецепты по вхождению в некоторые творческие состояния для артиста…
— Это не рецепты!
— О’кей. Если есть некое ОНО, которое помогает войти в творческое состояние артисту, вероятно, есть некое ОНО, которое поможет войти в творческое состояние литератору или композитору. Не об этом ли в таком случае рассказывает система?
— А вот сейчас ты схватила самое главное. Вопрос — где это ОНО? И как это ОНО сосуществует с другим ОНО, которое, по словам Леопольда Сулержицкого, рассеяно в мироздании. Когда Михаила Чехова спрашивали, как он так (то есть так гениально) играет, он говорил, что за этим стоит простейшая вещь — любовь. Какая любовь? — спрашивали его. Он отвечал: любовь ко мне зала, моя любовь к залу, любовь к роли, наконец. Если бы я не испытывал любви, у меня бы ничего не получилось. Но дело не только в испытываемом тобой, дело еще и в том, что где-то есть любовь, что движет Солнце и светила. Есть нечто, заладившее весь этот мир с его вращениями. И задача — с ней, этой любовью, рассеянной в мире, соединиться. Тогда ты станешь частью этой мировой системы, и тебе будет хорошо. »
” — Что такое система Станиславского? @ OpenSpace.ru“
Но покой, это не отсутствие внутреннего конфликта, это принятие конфликта. Мы не пытаемся работать над уничтожением внутренних противоречий, не пытаемся разделить мир на правильно и не правильно, а принимаем конфликт, принимаем наш внутренний хаос. Истинная точка покоя — распахнуть себя всем своим внутренним переживаниям, противоречивым импульсам, противоположным чувствам. Когда мы находим эту точку, мы становимся более сбалансированными, видим вещи в перспективе, перестаём зависеть от сиюминутных эмоций.
Успокоиться — это жить с вопросами, а не искать правильные ответы. Искать ответы — это работать, ограничивать поле своего восприятия ради достижения цели. В покое найдутся и ответы, но парадокс именно в том, что ответы находятся как бы сами собой. Самый ценный результат получается, когда к нему не стремишься любой ценой.
” — Значение концепции покоя для процесса психо-эмоционального развития(Source: readability.com)
“Многие думают, что для того, чтобы определить себя, допустим, как извозчика, нужно иметь лошадь. А это совершенно неправильно. Потому, что все обстоит прямо противоположным образом. Для того, чтобы обзавестись лошадью, нужно определить себя извозчиком. И ты никогда в жизни не обзаведешься лошадью для извоза, если ты сначала не определишь себя как извозчика.” — Папуш
“Видите ли, я понимаю верность как верность родине, а не ее учреждениям и правителям. Родина — это истинное, прочное, вечное; родину нужно беречь, надо любить ее, нужно быть ей верным; учреждения же — нечто внешнее, вроде одежды, а одежда может износиться, порваться, сделаться неудобной, перестать защищать тело от холода, болезни и смерти. Быть верным тряпкам, прославлять тряпки, преклоняться перед тряпками, умирать за тряпки — это глупая верность, животная верность, монархическая, монархиями изобретенная; пусть она и останется при монархиях. А я родом из Коннектикута, в конституции которого сказано, что «вся политическая власть принадлежит народу и все свободные правительства учреждаются для блага народа и держатся его авторитетом; и народ имеет неоспоримое и неотъемлемое право во всякое время изменять форму правления, как найдет нужным». С этой точки зрения, гражданин, который видит, что политические одежды его страны износились, и в то же время молчит, не агитирует за создание новых одежд, не является верным родине гражданином, — он изменник. Его не может извинить даже то, что он, быть может, единственный во всей стране видит изношенность ее одежд. Его долг — агитировать несмотря ни на что, а долг остальных — голосовать против него, если они с ним не согласны.” — Марк Твен «Янки из Коннектикута»
“Впрочем, другой стороной, необходимым полюсом того, что «все совсем не так», должна быть твердая уверенность, что на том уровне, на котором мы находимся, все именно так, как нам представляется, — идет ли речь о старом представлении, или о новом. Нам снится именно то, что нам снится. Это и есть наша жизнь. Поэтому то понимание, которого я сегодня достиг, — это и есть воплощение моей (сегодняшней) безупречности. С ним надо обходиться в манере сталкинга, то есть принимать за то, что оно есть, с одновременным допущением, что вообще-то это глупость, которую надо контролировать.” — Рекапинг, Папуш
“Кстати, если говорить о контролируемой глупости, то собственную глупость контролировать нельзя. Можно контролировать только общечеловеческую глупость в себе. Дело в том, что собственная глупость всегда связана с отождествлением. Возможность контроля появляется только тогда, когда я обнаруживаю, что это не мое, а общечеловеческое, когда я обнаруживаю себя действующим и вижу, какие рельсы устраивают то действие, то понимание, то видение, с которым я до того отождествлялся. Пока я — это я, я склонен полагать, что так оно все и есть, как мне видится.” — Рекапинг, Папуш
“Отлично владея множеством языков, нарком просвещения Луначарский питал слабость к цитированию иностранных авторов на языке оригинала. Однажды он выступал на митинге, на каком-то большом заводе и, увлекшись сверх всякой меры, выдал бесподобное лингвистическое попурри. Никто ничего не понял, но все впечатлились, и один из рабочих спросил:
— Товарищ нарком! Вот вы владеете столькими языками, сколько же университетов надо для этого окончить? Десять? Или больше?
— Нет, — ответил нарком, — вполне достаточно трех. Но первый должен окончить ваш дед, второй — отец, а третий — вы.”
— (из переписки с родителем). Родитель прислала: - Аква - FriendFeed
[video]
“А еще тут очень ясно, что прокрастинация — это просто нежелание думать. Это нежелание ставить перед собой вопросы и «сидеть в проблеме с наслаждением». Почему я отлыниваю? Потому что не знаю, что писать. Почему я не знаю, что писать? Потому что я не знаю, на какой вопрос я отвечаю. Почему я не ставлю перед собой вопрос? Потому что вопрос — это неприятно.” — kapterev: Опять дуууумать… ыыыы…
“Один человек спросил у Сократа:
— Знаешь, что мне сказал о тебе твой друг?
— Подожди, — остановил его Сократ, — просей сначала то, что собираешься сказать, через три сита.
— Три сита?
— Прежде чем что-нибудь говорить, нужно это трижды просеять. Сначала через сито правды. Ты уверен, что это правда?
— Нет, я просто слышал это.
— Значит, ты не знаешь, это правда или нет. Тогда просеем через второе сито — сито доброты. Ты хочешь сказать о моем друге что-то хорошее?
— Нет, напротив.
— Значит, — продолжал Сократ, — ты собираешься сказать о нем что-то плохое, но даже не уверен в том, что это правда. Попробуем третье сито — сито пользы. Так ли уж необходимо мне услышать то, что ты хочешь рассказать?
— Нет, в этом нет необходимости.
— Итак, — заключил Сократ, — в том, что ты хочешь сказать, нет ни правды, ни доброты, ни пользы. Зачем тогда говорить?”
— ivanov_petrov: Один человек спросил у Сократа:— Знаешь,
“Личное развитие – это как возделывание сада. Человек не может ускорить рост дерева или сделать так, чтобы яблоки созрели весной. Все идет естественным путем: сначала готовится почва, затем высаживается молодое деревце, похожее на прутик с несколькими тонкими веточками. Через несколько лет, в солнечный майский день яблоня зацветает, а теплым августом созревают первые плоды. Роль садовника – заботиться о саде, создавать все условия для роста, подрезать засохшие веточки и оберегать от вредителей.” — Призвание, личное развитие и просто жизнь. Что я понял в 2010 году
“Мы постоянно узнаем о себе что-то новое. Год за годом открывается нечто такое, чего мы раньше не знали. Нам всякий раз кажется, что вот теперь-то нашим открытиям наступил конец, но этого никогда не будет. Мы продолжаем обнаруживать в себе то одно, то другое, порой переживая потрясения. Это говорит о том, что всегда остается часть нашей личности, которая по-прежнему бессознательна, которая по-прежнему находится в становлении. Мы незавершенны; мы растем и изменяемся. Хотя та будущая личность, которой мы будем когда-то, уже присутствует в нас, просто она пока что остается в тени. Это подобно бегущему кадру в фильме. Будущая личность не видна, но мы движемся вперед, где вот-вот начнут вырисовываться ее очертания. Таковы потенциалы темной стороны эго. Мы знаем, какими мы были, но не знаем, какими станем!” — К. Г. Юнг
“…потенциал роста зависит от способности быть гибким, не деформируясь, а гибкость — это свойство мышления, тренированного на «крайних вопросах», которыми и занимается философия.” —
Мировоззрение и философия / Kolesnik.ru
«Котовский в глухо застегнутом коричневом френче сидел на столе. Он был в комнате один. Я отметил мертвенную бледность его лица - казалось, на него был наложен толстый слой пудры. Он явно сильно зарядился кокаином с самого утра. Рядом с ним на столе стоял прозрачный цилиндр, в котором клубились и медленно поднимались вверх маленькие облачка расплавленного белого вещества.
Это была лампа, состоящая из спиртовки и длинной стеклянной колбы, где в подкрашенном глицерине плавали комки воска. Лет пять назад такие лампы были весьма модны в Петербурге. Котовский протянул мне руку. Я заметил, что его ладонь слегка подрагивает.
— Отчего-то с самого утра, — сказал он, поднимая на меня ясные глаза, — я думаю о том, что ждет нас за гробовой доской.
— Вы полагаете, что нас там что-то ждет? — спросил я.
— Может быть, я неудачно выразился, — сказал Котовский. — Сказать проще, я думаю о смерти и бессмертии.
— Отчего вас посетило такое настроение?
— О, — сказал Котовский с холодной улыбкой, — в сущности говоря, оно не покидает меня с одного памятного случая в Одессе… Впрочем, не важно.
Он сложил руки на груди и указал подбородком на лампу.
— Посмотрите на этот воск, — сказал он. — Проследите за тем, что с ним происходит. Он разогревается на спиртовке, и его капли, приняв причудливые очертания, поднимаются вверх. Поднимаясь, они остывают; чем они выше, тем медленнее их движение. И, наконец, в некой точке они останавливаются и начинают падать туда, откуда перед этим поднялись, часто так и не коснувшись поверхности.
— В этом есть какой-то платоновский трагизм, — сказал я задумчиво.
— Возможно. Но я не об этом. Представьте себе, что застывшие капли, поднимающиеся вверх по лампе, наделены сознанием. В этом случае у них сразу же возникнет проблема самоидентификации.
— Без сомнения.
— Здесь-то и начинается самое интересное. Если какой-нибудь из этих комочков воска считает, что он - форма, которую он принял, то он смертен, потому что форма разрушится. Но если он понимает, что он — это воск, то что с ним может случиться?
— Ничего, — ответил я.
— Именно, — сказал Котовский. — Тогда он бессмертен. Но весь фокус в том, что воску очень сложно понять, что он воск. Осознать свою изначальную природу практически невозможно. Как заметить то, что с начала времен было перед самыми глазами? Даже тогда, когда еще не было никаких глаз? Поэтому единственное, что воск замечает, это свою временную форму. И он думает, что он и есть эта форма, понимаете? А форма произвольна — каждый раз она возникает под действием тысяч и тысяч обстоятельств.
— Великолепная аллегория. Но что из нее следует? — спросил я, вспомнив нашу вчерашнюю беседу о судьбах России и ту легкость, с какой он перевел ее на кокаин. Легко могло статься, что он просто хотел получить остаток порошка и постепенно подводил к этому разговор.
— А следует то, что единственный путь к бессмертию для капли воска — это перестать считать, что она капля, и понять, что она и есть воск. Но поскольку наша капля сама способна заметить только свою форму, она всю свою короткую жизнь молится Господу Воску о спасении этой формы, хотя эта форма, если вдуматься, не имеет к ней никакого отношения. При этом любая капелька воска обладает теми же свойствами, что и весь его объем. Понимаете? Капля великого океана бытия — это и есть весь этот океан, сжавшийся на миг до капли. Но как, скажите, как объяснить это кусочкам воска, больше всего боящимся за свою мимолетную форму? Как заронить в них эту мысль? Ведь именно мысли мчат к спасению или гибели, потому что и спасение, и гибель — это тоже, в сущности, мысли. Кажется, Упанишады говорят, что ум — это лошадь, впряженная в коляску тела…
Тут он щелкнул пальцами, словно в голову ему пришла неожиданная мысль, и поднял на меня холодный взгляд:
— Кстати, раз уж речь у нас зашла о колясках и лошадях. Вы не находите, что полбанки кокаина за пару орловских рысаков…
Резкий грохот, ударивший мне в уши, заставил меня отшатнуться. Лампа, стоявшая рядом с Котовским, взорвалась, облив стол и карту водопадом глицерина. Котовский соскочил со стола, и в его руке из ниоткуда, словно у фокусника, появился наган.
В дверях стоял Чапаев с никелированным маузером в руке. На нем был серый китель, перетянутый портупеей, папаха с косой муаровой лентой и подшитые кожей черные галифе с тройным лампасом. На груди у него блестела серебряная пентаграмма (я вспомнил, что он называл ее «Орденом Октябрьской Звезды»), а рядом с ней висел маленький черный бинокль.
— Хорошо ты говорил, Гриша, про каплю воска, — сказал он хрипловатым тенорком, — только что ты сейчас скажешь? И где теперь твой окиян бытия?
Котовский ошарашенно перевел взгляд на место, где только что стояла лампа. На карте расплывалось огромное жирное пятно. Слава Богу, фитиль спиртовки погас при взрыве — иначе в комнате уже полыхал бы пожар.
— Форма, воск — кто все это создал? — спросил Чапаев грозно. — Отвечай!
— Ум, — ответил Котовский.
— А где он? Покажи.
— Ум — это лампа, — сказал Котовский. — Была.
— Если ум — это лампа, куда ты пойдешь, когда она разбилась?
— Что же тогда ум? — спросил Котовский растерянно.
Чапаев еще раз выстрелил, и пуля превратила стоявшую на столе чернильницу в облако синих брызг. Отчего-то я ощутил мгновенное головокружение. На белых скулах Котовского выступили два ярко-красных пятна.
— Да, — сказал он, — вот теперь понял. Поправил ты меня, Василий Иванович. Крепко поправил.
— Эх, Гриша, — сказал Чапаев печально, — что ж ты? Ведь сам знаешь, нельзя тебе ошибаться сейчас. Нельзя. Потому что в такие места едешь, где тебя уже никто не поправит. А как скажешь, так все и будет.
Не поднимая глаз, Котовский повернулся и выбежал из амбара на улицу.
“Мне кажется, что в нас скрывается подсознательный страх перед бездной неизвестного в человеческом сознании, уверенность, что эта теневая сторона может оказаться окончательной, главной, ужасной правдой о природе человека.
Этот страх вырабатывается в нас семьей и культурой, а часто еще и религией. Пока мы не исследуем эту сторону нашей души, пока не изучим возможности ее изменения, у людей останется враждебность ко всему, что как-либо открывает двери бессознательного.”
— TIHKAL, Alexander Shulgin and Ann Shulgin
“Работа, это не то, которое для других. Это то, которое для себя. Потому и говорят, что оно возвышает человека. Оно его возвышает не над кем-то, а над самим собой, хоть на маленький кусочек, с каждым новым усилием. А это — всем приятно и важно.” — simply miu - Как это - хотеть работать?!